Петр I, отправляя молодых дворян за границу учиться морскому делу, рассчитывал получить обратно опытных специалистов для строительства флота. Доктор исторических наук Кирилл Назаренко изучил судьбы этих людей и пришел к выводу: две трети из них так и не стали ни кораблестроителями, ни профессиональными моряками.
Они нашли себя в дипломатии, юриспруденции и государственном управлении, участвовали в освоении новых территорий и строительстве городов, чем, несомненно, принесли большую пользу государству. Но первоначальная задача – обеспечить флот кадрами – оставалась нерешенной. В начале XVIII века России еще только предстояло создать собственную систему подготовки инженеров.
С этой исторической проблемы Кирилл Назаренко начал открытую лекцию в Горном университете. Она была посвящена истории кадетских корпусов – от морского до горного дела. Именно Горный кадетский корпус – закрытое военизированное учебное заведение – стал точкой роста инженерной мысли и технического творчества в Российской империи. Мы поговорили с Кириллом Борисовичем о причинах этого явления и сложностях инженерного образования того времени в целом. А еще о том, чему исторический опыт может научить сегодня, когда технологические изменения ставят новые задачи.
– Кирилл Борисович, Вы большой специалист в области истории военно-морского флота. Каким образом возник профессиональный интерес к теме образования?
– Некоторое время назад я занялся историей Петровского флота и вышел на тему подготовки инженеров в этом контексте. И для меня самого стал неожиданным вывод о том, что система образования – это достижение сравнительно недавнее. Я имею в виду модель в привычном нам понимании, когда человек переходит с одного уровня на другой: от детского сада и школы к средним и высшим учебным заведениям. В петровские времена и даже в конце XVIII века ничего подобного не было. Знания передавались по традиционной схеме: от отца к сыну, от мастера к ученику. Петру же потребовались специалисты для морского дела, и не через двадцать лет, а прямо сейчас. С этим были связаны активные попытки их найти или быстро обучить. Когда заграничные поездки не дали результата, император задумал перевести на русский язык книги по морскому и горному делу. Проблема была в том, что в Европе таких книг просто не существовало. Тогда он решил, что нам надо написать собственные. Так появились Морской и Сухопутный уставы. Это, кстати, уникальное явление, потому что уставов с такой полнотой охвата темы в мире в то время не было. Но опять же – это не энциклопедия горного дела или металлургии, которыми можно пользоваться в образовательных целях. И в конце концов, Петр пришел к необходимости открывать учебные заведения. Никто не понимал, как это должно быть устроено. Предстояло придумать всю организацию: учебные планы, расписание, учебники, лекции и практики, экзамены. В Европе как единая система это сформировалось только в XIX веке. При Петре появилась Морская академия, которая во многом была похожа на современный университет, затем – сухопутный шляхетский кадетский корпус. А позже, уже при Екатерине II открывается Горное училище. И это, на мой взгляд, один из самых интересных моментов в истории инженерного образования.
– Получается, что создание Горного училища было частью процесса формирования первой образовательной модели?
– Безусловно. В XVIII веке кадетские корпуса стали, образно говоря, яйцом, из которого вылупилось современное высшее образование России – и не только военное, но и инженерное, и гражданское. Полный пансион, закрытость и сосредоточенность на обучении. Если бы мы туда попали, то смогли бы обнаружить все элементы современного учебного процесса: разные дисциплины, образовательные программы, уроки, учебные пособия, письменные работы, лекционные занятия в сочетании с самостоятельной подготовкой.
Справка:
Академик Дмитрий Соколов, выпускник Горного кадетского корпуса, в 1830 году описывал содержание учебной программы нового Горного училища: «Круг учения во вновь заводимом училище должны были составлять следующие науки и искусства: арифметика, алгебра, геометрия, маркшейдерское искусство, механика, гидравлика, физика, химия, минералогия и металлургия, черчение и рисование. А впоследствии в нем были учреждены немецкий и французский классы. Уроки химии должны были сопровождаться опытами. Для большего усовершенствования студентов в металлургии назначено было производить в самом училище примерную плавку и промывку руд, для чего предполагалось построить плавильные печи и промывальные верстаки. Руды же на сей предмет обязывались доставлять на водоходных караванах как казенные, так и частные заводы, каждый завод по 100 пудов ежегодно».
– В этот период в стране работали горнозаводские школы, которые неплохо готовили будущих рабочих. В 1735–1741 годах их насчитывалось аж 29. В чем было отличие нового училища и впоследствии кадетского корпуса?
– С обучением технического персонала горнозаводские школы, действительно, справлялись. Но сложность производства росла, крупным предприятиям требовались руководители с глубокой научной подготовкой, со знаниями геологии, механики, металлургии. Говоря современным языком, училище готовило скорее руководителей, нежели исполнителей. И пусть вас не смущает название – оно позволяло принимать на учебу в том числе «неблагородных юношей»: мещан, сыновей заводских мастеров. И только после его преобразования в Горный кадетский корпус через 31 год после основания, в 1804, он стал преимущественно дворянской привилегией. Ведь нельзя забывать, что наше общество в ту эпоху являлось сословным. Это сейчас есть социальные лифты, когда ребенок из глубокой провинции хорошо учится, поступает в Горный университет и становится генеральным директором крупного завода. А тогда происхождение полностью определяло судьбу человека. Исключение составил, пожалуй, только Ломоносов – он был настолько гениален, что пробил сословные барьеры. Остальным даже при большом таланте удавалось подняться на одну-две ступеньки, не выше.
– Чем обоснован выбор формата закрытого заведения с жесткой дисциплиной, как в армии?
– Это был формат, который очень хорошо позволял организовать воспитание и социализацию учащихся. В наше время в вуз приходит человек, который имеет 11 лет опыта пребывания в средней школе, то есть, прошедший социализацию. В кадетский корпус поступали мальчики 12–15 лет, которые до этого могли вообще нигде не учиться. Их туда отправляли родители, вопрос «хочу – не хочу» даже не стоял. Подростки взрослели в полной изоляции от семьи. Процветала идея, что закрытое учебное заведение воспитывает новых людей, лишенных пороков старшего поколения. Разлука с родителями рассматривалась как правильная методика, позволяющая избавить от невежественности. Студенты получали крышу над головой, одежду, питание, освобождались от бытовых забот. В этом смысле кадетский корпус был выходом для небогатых дворян, которые не могли самостоятельно оплачивать обучение детей в столице – а таких было очень много.
– Строгая организация не подавляла инициативу будущих инженеров? Ведь требовалось воспитывать не простых исполнителей, а как Вы уже сказали, управленцев, которым требовалась свобода мышления.
– Подход к педагогике был тогда другой – гуманности не существовало в принципе. Телесные наказания долго считались допустимым средством воспитания. Извините, еще крепостное право не отменили. Крестьян били розгами, как и солдат в армии. Собственно говоря, до сих пор армия – это жесткая структура, в которой, тем не менее, вырастают офицеры, обладающие инициативой. И в целом не надо преувеличивать степень, так сказать, положительного влияния свободы на образование. Как преподаватель с 30-летним стажем я вижу, что мы несколько заигрались в свободу выбора, какой-то свободный полет. Современный подросток лет до 15-16 точно не способен на долгосрочное планирование будущего. За два века продолжительность жизни сильно возросла, и детство тоже неизбежно увеличилось. Если в XVIII веке 15-летний юноша считался взрослым – на службу дворян зачисляли в этом возрасте – то сейчас даже в 30 он может быть ребенком без четких ориентиров. Поэтому есть ощущение, что мы должны скорее выстраивать более жесткие образовательные траектории и усиливать контроль над прохождением их этапов, нежели заниматься свободным выбором. Приведу пример из личной университетской практики. Когда переходили на бакалавриат и магистратуру, предоставили студентам право абсолютно самостоятельно выбирать целые блоки дисциплин для изучения. И что получилось: студент выбирал тему курсовой работы по истории Древней Греции, но при этом не брал древнегреческий язык как дисциплину. Но ведь очевидно, что он не сможет работать в области истории Древней Греции, не изучая древнегреческого языка. Оказалось, что он просто не способен самостоятельно сопоставить эти два момента.
– В чем причина этого? Узость мышления или нехватка опыта?
– На мой взгляд, это общая инфантилизация – важно понимать этот термин нейтрально. Это просто констатация факта: современный молодой человек более юный в своем внутреннем мире, чем по паспорту, и мозги 15-летнего в теле 25-летнего – это нормальное явление. По этому поводу не нужно переживать, но надо правильно реагировать, выстраивать, повторюсь, некие коридоры более четко. В идеале студенту должно казаться, что он сам выбирает маршрут, но при этом его ведут по продуманной линии. Возможно, такие рамки должны стать заметными, если иначе организовать процесс не получается. Но лучше, чтобы они существовали, чем отсутствовали.
– Кадетские корпуса четко решали вопрос самоопределения молодых людей. А сейчас кто, на Ваш взгляд, должен взять на себя эту задачу выстраивания правильных жизненных траекторий?
– Конечно, импульс должен исходить от государства. Но это комплексная задача, иначе у нас возникнут области разного давления: в одном вузе мы накачиваем воздух и создаем плотность, а в соседних вузах – вакуум, можно делать все, что угодно, а это усиливает тягу к халяве – увы, но так устроен человек. Государство должно задавать тренд на повышение уровня требовательности во всей системе образования. И конечно, важна позиция администрации вузов. Если она считает своей заслугой отправить студентов в этот свободный полет в неизвестном направлении, то отдельные преподаватели ничем не смогут помочь. Вот мне, например, бесконечно нравится форма. И глядя на студентов и преподавателей Горного, мое сердце просто радуется. Я бы хотел, чтобы так выглядели студенты в любом вузе России, потому что это действительно настраивает на серьезный лад, освобождает место в голове для серьезных вещей, связанных с учебой. И потом, это важно для социального равенства студентов. Ведь иногда человек хочет блистать не знаниями, а дорогими вещами, купленными на деньги родителей. Форма сглаживает такие моменты, это тоже элемент дисциплины. В Горном кадетском корпусе, кстати, носили мундиры точно такие же, как и в военных корпусах: алые двубортные, с белыми отворотами. Потом их заменили на темно-синие однобортные с черным бархатным воротником.
– Насколько активно сами промышленники участвовали в подготовке инженерных кадров два с половиной века назад? И какую роль потенциальные работодатели должны играть в этом процессе сегодня?
– В XVIII веке государство, безусловно, доминировало в вопросах подготовки специалистов. Горное училище стало уникальным исключением, потому что в горном деле существовал определенный элемент частного предпринимательства, и инициативу промышленников удалось привлечь к созданию учебного заведения. Екатерина II даже распорядилась отчислять определенную сумму с каждого пуда проданного железа на нужды училища, предполагая, что владельцы горных заводов будут спонсировать учебный процесс. По сути, здесь можно увидеть прообраз взаимодействия государства и бизнеса в сфере образования. Но эта практика так и не получила развития. В современном инженерном деле позиция заказчика очень важна. Но я убежден, что нельзя сводить образование к подготовке человека для выполнения конкретных производственных операций. Технологии меняются, и задача университета – дать такую основу, которая позволит выпускнику работать в разных условиях. Поэтому должны сочетаться и запросы отрасли, и фундаментальные знания.
–Вы утверждаете, что фундаментальная подготовка делает человека устойчивым к изменениям. Поясните, пожалуйста, как это работает на практике?
– Мы живем в ситуации быстрого технического прогресса. Например, еще лет пять назад никто не знал, что оператор дронов станет очень востребованной профессией. Параллельно идет и обратный процесс: допустим, из-за активного внедрения на трассах беспилотных грузовиков сокращается потребность в водителях-дальнобойщиках. Не угадать, какая специальность будет на пике через 10, а тем более 20 лет. Поэтому не нужно учить чему-то сиюминутному – нужно усиливать фундаментальность. Если специалист хорошо знает физику, химию, математику, у него прокачано логическое мышление, развит научный подход к задачам, он освоит любой софт, любой пульт управления, любой новый регламент за считанные недели. А тот, кто выучил только определенную последовательность действий, окажется беспомощным перед лицом перемен. В этом смысле я жесткий противник узкой специализации школьного образования. Это громадная ошибка, когда ребенка начинают пичкать предметами в рамках одного профиля, оставляя за пределами его интересов все остальное. Широта мышления и мировоззрения – это не «лишние знания», а главный инструмент инженера. Культурный и образовательный базис помогает не только решать нестандартные производственные задачи, но как ни странно, преодолевать кризис среднего возраста. Ведь современный человек, как уже говорили, живет долго и может внезапно сменить профессиональный вектор. Если условно к 40 годам такая потребность возникнет, именно фундаментальная база позволит быстро освоить новую сферу и психологически адаптироваться к переменам. Глобально это дает более гибкое и здоровое общество.
– Какой совет с учетом вышесказанного дадите студентам Горного?
– На этот счет еще Владимир Ильич сказал: «Учиться, учиться и еще раз учиться». Осваивать фундаментальные вещи и не ныть, что устали от высшей математики или сопромата, а грызть этот гранит. Понятно, что для первокурсника-второкурсника технического вуза такие дисциплины – как Голгофа: мучительно и сложно. Но спустя 10-20 лет вы скажете спасибо всем преподавателям, которые драли три шкуры. А те, кто спускал все на тормозах, были неправы. Сейчас это сложно понять, поэтому стоит просто довериться опыту университета и тех, кто прошел эту школу. Как в медицине: мы отдаем себя врачу, который нас режет, кормит какими-то неизвестными таблетками, но априори считаем это идущим во благо.
– В завершение беседы хотелось бы вернуться к началу, когда мы вспоминали реформы Петра I и его последователей. Что из опыта той эпохи, на Ваш взгляд, стоит перенести в наше время, чтобы дальше успешно развивать инженерную школу и горную отрасль в целом?
– Четкое понимание государством задач развития и стратегическое планирование. Хотя планирование у Петра было своеобразным: он знал, что нужно построить флот, но не мог это спрогнозировать по шагам из-за недостатка информации. И тем не менее, поставил амбициозную цель. Она выглядела недостижимой, но именно такими цели и должны быть. 1696 год, в России нет ни компетенций в области судостроения, ни специалистов, ни инфраструктуры. А через 25 лет все случилось, потому что к этому упорно шли, и на пути создали кучу всего нового. Разгромили Швецию в Северной войне – практически лучшую армию Европы. Петр не испугался и добился успеха. Другой пример – космический проект начала XX века. Это казалось абсолютной фантастикой. Представьте Российскую империю в то время: половина мужчин не умела читать и писать, среди женщин неграмотных было еще больше. На этом фоне Циолковский выглядел просто чудаком: странно одет, рассказывает сказочные вещи о том, что нам надо полететь в космос. Прошло всего 60 лет – и все случилось. В советское время государство научилось решать амбициозные задачи. И теперь у нас есть алмазы в Якутии, газ в Сибири, нефть в Башкирии. Это такие достижения, про которые до революции никто не думал. И если сейчас поставить цель, допустим, стать самой большой экономикой мира или самой технологически продвинутой страной, мы к этому обязательно придем. Нужно просто идти без страха и оглядки.
